Отрывок из романа - Миры Анджея Сапковского

Майор Игорь Константинович Савельев был высок, даже тогда, когда сидел. Волосы на висках у него были более чем седыми, а на темени - более чем редкими. Хотя и щуплый, ладони имел как у колхозника - большие, красные и бугристые. По чертам лица был не менее благородный, чем его шеф, а его глаза, задумчиво-добрые, были цвета увядших васильков. Однако это Леварт отметил чуть позже, когда майор наконец счёл нужным поднять голову и взгляд. Но пока не было никаких признаков того, что он сочтёт это нужным. Он сидел за столом, поглощённый, казалось бы, целиком папкой из бурого картона, переворачивая закреплённые в ней документы красными лапищами колхозника.

– Прапорщик Леварт, Павел Славомирович, - выговорил он наконец, по-прежнему с носом в папке, как будто и не говорил, а вслух читал какую-то из папочных бумаг.
– Как там ваш сотрясённый мозг? Успокоился? Находитесь в состоянии полной вменяемости?
– Так точно, товарищ майор.
– Способны отвечать на вопросы?
– Так точно, товарищ майор.
Савельев поднял голову. И увядшевасильковые глаза. Взял карандаш, стукнул им по столешнице.
– Кто, – спросил он, контрапунктически постукивая, - стрелял в вашего старлея? Старшего лейтенанта Кириленко?

Леварт сглотнул слюну.
– Докладываю, что не знаю, товарищ майор.
– Не знаете.
– Не знаю. Не видел этого.
– А что вы видели?
– Бой. Потому что шёл бой.
– А вы сражались.
– Так точно, товарищ майор. Сражался.
– А за что вы, любопытно, сражались, прапорщик? За правое, по-вашему, сражались дело? Или за неправое?

Леварт вновь сглотнул слюну, от неожиданности. Савельев глядел на него из-под опущенных век.
– Прошло, – сказал он, акцентируя важность некоторых сказанных слов стуком карандаша о столешницу, – четыре года и восемь месяцев с заседания Политбюро, на котором незабвенной памяти товарищ Леонид Ильич Брежнев, с помощью совета незабвенной памяти товарища Андропова и Громыко постановил, что нужно помочь партии и пролетарским властям Демократической Республики Афганистан в подавлении распространения контрреволюции. Подогретого через ЦРУ фанатизма. Уже четыре года и восемь месяцев ограниченный контингент нашей рабоче-крестьянской армии под просвещённым управлением партии исполняет в ДРА свой интернациональный долг и обязанность. А в рамках контингента, в составе третьего батальона сто восьмидесятого полка механизованной сто восьмой мотострелковой дивизии также и вы, прапорщик Леварт.

Правильно поняв, что это не был вопрос, Леварт сохранил молчание.
– Воюешь значит, – констатировал факт майор. – Интернационально исполняешь, что следует. С энтузиазмом, рвением и полной увереностью в правильности того, что делаешь. Я прав? С полной? А может не полной? Может у тебя другая оценка советского военного присутсвия в ДРА? Иная оценка решения Политбюро? И его незабвенной памяти членов?

Леварт оторвал взгляд от мерзко облезлой штукатурки потолка, глянул на Савельева. Не на его лицо, а на ладонь и стучащий о столешницу карандаш. Майор как будто это заметил, потому что карандаш замер.
– Интересно, – начал он, – было бы узнать, как же ты, представитель низшего уровня командования, смотришь на эту проблему. Что? Леварт! Открой наконец рот! Я задал вопрос!
– Я, товарищ майор, – Леварт кашлянул, – одно знаю. Родина велела.

Савельев молчал в течение минуты, вертя карандаш пальцами.
– Да уж, – сказал наконец, изменяя тон с язвительного на как будто задумчивый. – Стоит отметить. Представитель младшего командного состава при проверке политической сознательности отвечает не лозунгами, а цитатой из Окуджавы. Думая, наверное, что вопрошающий цитату не распознает.
– А цитата та, – майор вернулся к обычному тону, – в твоём конкретном случае на шутку похожа. Фамилия такая какая странная, ой, Русью-то оно не пахнет, не пахнет. А русский дух? Укрепился ли через поколение? Прадед, польский бунтовщик, умер ведь и лежит в могиле тёмной, к тому же дурной католической, в Таре, в бывшей Тобольской губернии. Дед тоже поляк... Хочешь что-то сказать? Говори.
– Мой дед, – сказал спокойно и тихо Леварт, – не вернулся в свободную Польшу, хотя мог. По возвращению из Сибири остался в Вологде, у бабки, из дома Молчановых. А его младший сын, мой отец...
– Участник Великой Отечественной, награждённый Орденом Славы I степени за бой на Курлянском полуострове в марте года 1945, - так же спокойно не позволил закончить майор. – Самый молодой, наверное, в истории кавалер этого ордена. Всё есть в документах. Всё, Леварт, о тебе, и твоей семье, о родственниках и знакомых. И это есть великая сила бумаги, многое из того может быть использовано... Когда будет нужно. Потому ещё раз спрашиваю: кто стрелял в спину старшему лейтенанту Кириленко?
– Не знаю. Не видел. Шёл бой.
– Если, – карандаш снова завис в воздухе, – я узнаю от тебя то, что хочу знать, обещаю, за неделю ты будешь дома. В Питере. Тьфу, хотел сказать: в Ленинграде. Войну будешь смотреть по телевизору. Ходить на Фонтанку на пиво с приятелями. Привлекать девушек медалью и афганским загаром. Ну, пускай, устрою тебе интервью в «Комсомольской Правде», а после, возможно, сам начнёшь какую-нибудь деятельность, сам понимаешь, какие откроются перспективы... Устрою тебе это всё. Если скажешь, кто стрелял.

Оригинал: www.newsweek.pl
Перевод: Марьян Яремко, ZooL SmoK.

	Великолепно, блестяще сохранен авторский стиль.
	Хороший, добротный перевод, читать можно.
	Так себе, явная любительщина, многовато ошибок.
	Отвратительно, полная халтура, невозможно читать.
	Не читаю, подожду официального перевода.


	Отрывок из романа Майор Игорь Константинович Савельев был высок, даже тогда, когда сидел. Волосы на висках у него были более чем седыми, а на темени - более чем редкими. Хотя и щуплый, ладони имел как у колхозника - большие, красные и бугристые. По чертам лица был не менее благородный, чем его шеф, а его глаза, задумчиво-добрые, были цвета увядших васильков. Однако это Леварт отметил чуть позже, когда майор наконец счёл нужным поднять голову и взгляд. Но пока не было никаких признаков того, что он сочтёт это нужным. Он сидел за столом, поглощённый, казалось бы, целиком папкой из бурого картона, переворачивая закреплённые в ней документы красными лапищами колхозника. – Прапорщик Леварт, Павел Славомирович, - выговорил он наконец, по-прежнему с носом в папке, как будто и не говорил, а вслух читал какую-то из папочных бумаг. – Как там ваш сотрясённый мозг? Успокоился? Находитесь в состоянии полной вменяемости? – Так точно, товарищ майор. – Способны отвечать на вопросы? – Так точно, товарищ майор. Савельев поднял голову. И увядшевасильковые глаза. Взял карандаш, стукнул им по столешнице. – Кто, – спросил он, контрапунктически постукивая, - стрелял в вашего старлея? Старшего лейтенанта Кириленко? Леварт сглотнул слюну. – Докладываю, что не знаю, товарищ майор. – Не знаете. – Не знаю. Не видел этого. – А что вы видели? – Бой. Потому что шёл бой. – А вы сражались. – Так точно, товарищ майор. Сражался. – А за что вы, любопытно, сражались, прапорщик? За правое, по-вашему, сражались дело? Или за неправое? Леварт вновь сглотнул слюну, от неожиданности. Савельев глядел на него из-под опущенных век. – Прошло, – сказал он, акцентируя важность некоторых сказанных слов стуком карандаша о столешницу, – четыре года и восемь месяцев с заседания Политбюро, на котором незабвенной памяти товарищ Леонид Ильич Брежнев, с помощью совета незабвенной памяти товарища Андропова и Громыко постановил, что нужно помочь партии и пролетарским властям Демократической Республики Афганистан в подавлении распространения контрреволюции. Подогретого через ЦРУ фанатизма. Уже четыре года и восемь месяцев ограниченный контингент нашей рабоче-крестьянской армии под просвещённым управлением партии исполняет в ДРА свой интернациональный долг и обязанность. А в рамках контингента, в составе третьего батальона сто восьмидесятого полка механизованной сто восьмой мотострелковой дивизии также и вы, прапорщик Леварт. Правильно поняв, что это не был вопрос, Леварт сохранил молчание. – Воюешь значит, – констатировал факт майор. – Интернационально исполняешь, что следует. С энтузиазмом, рвением и полной увереностью в правильности того, что делаешь. Я прав? С полной? А может не полной? Может у тебя другая оценка советского военного присутсвия в ДРА? Иная оценка решения Политбюро? И его незабвенной памяти членов? Леварт оторвал взгляд от мерзко облезлой штукатурки потолка, глянул на Савельева. Не на его лицо, а на ладонь и стучащий о столешницу карандаш. Майор как будто это заметил, потому что карандаш замер. – Интересно, – начал он, – было бы узнать, как же ты, представитель низшего уровня командования, смотришь на эту проблему. Что? Леварт! Открой наконец рот! Я задал вопрос! – Я, товарищ майор, – Леварт кашлянул, – одно знаю. Родина велела. Савельев молчал в течение минуты, вертя карандаш пальцами. – Да уж, – сказал наконец, изменяя тон с язвительного на как будто задумчивый. – Стоит отметить. Представитель младшего командного состава при проверке политической сознательности отвечает не лозунгами, а цитатой из Окуджавы. Думая, наверное, что вопрошающий цитату не распознает. – А цитата та, – майор вернулся к обычному тону, – в твоём конкретном случае на шутку похожа. Фамилия такая какая странная, ой, Русью-то оно не пахнет, не пахнет. А русский дух? Укрепился ли через поколение? Прадед, польский бунтовщик, умер ведь и лежит в могиле тёмной, к тому же дурной католической, в Таре, в бывшей Тобольской губернии. Дед тоже поляк... Хочешь что-то сказать? Говори. – Мой дед, – сказал спокойно и тихо Леварт, – не вернулся в свободную Польшу, хотя мог. По возвращению из Сибири остался в Вологде, у бабки, из дома Молчановых. А его младший сын, мой отец... – Участник Великой Отечественной, награждённый Орденом Славы I степени за бой на Курлянском полуострове в марте года 1945, - так же спокойно не позволил закончить майор. – Самый молодой, наверное, в истории кавалер этого ордена. Всё есть в документах. Всё, Леварт, о тебе, и твоей семье, о родственниках и знакомых. И это есть великая сила бумаги, многое из того может быть использовано... Когда будет нужно. Потому ещё раз спрашиваю: кто стрелял в спину старшему лейтенанту Кириленко? – Не знаю. Не видел. Шёл бой. – Если, – карандаш снова завис в воздухе, – я узнаю от тебя то, что хочу знать, обещаю, за неделю ты будешь дома. В Питере. Тьфу, хотел сказать: в Ленинграде. Войну будешь смотреть по телевизору. Ходить на Фонтанку на пиво с приятелями. Привлекать девушек медалью и афганским загаром. Ну, пускай, устрою тебе интервью в «Комсомольской Правде», а после, возможно, сам начнёшь какую-нибудь деятельность, сам понимаешь, какие откроются перспективы... Устрою тебе это всё. Если скажешь, кто стрелял. Оригинал: www.newsweek.pl Перевод: Марьян Яремко, ZooL SmoK. Дата публикации: 2009-01-10 21:09:32 Просмотров: 34173 [ Назад ]